?

Log in

...

"вчера был ужасный,безрадостный день,а сегодня- ещё хуже, и нет,люди,я не люблю сегодня вас, солнце не светит, погода вообще ужасная, и нет,птицы не поют,единороги не какают радугой и не слышен детский смех. Я маааленькое чёрное солнышко, я пробью дыры в вашей ауре своими радиоактивными лучиками,убью ваше настроение,самооценку и ваших пони. Не подходите ко мне"(с)

Запретный Минск

Оригинал взят у raskalov_vit в Запретный Минск
Недавно я решил посетить одно соседнее с Россией государство, где правит легитимно президентствует один усатый тиран господин. Он запрещает гражданам так много всего, что даже обычный, рядовой день гражданина Белоруссии замечательно бы подошел для этого сообщества.



Это мой первый и единственный пост про Белоруссию - страну, застрявшую во временах СССР, ее параноидальную "безопасность" и о том, как ее саботировать.

Как я батьке КГБ шаталCollapse )
Оригинал взят у fedyaevdmitriy в Животные в утробе матери
Потрясающие фотографии, сделанные для одного из фильмов от National Geographic. Продюсер, Питер Чинн (Peter Chinn), использовал для съёмки крошечные камеры, трехмерное ультразвуковое сканирование и компьютерную графику.





Продолжение...Collapse )


Книга

Книга упала на пол и распахнулась. Я быстро подняла ее и тихо поставила на место. И почему я такая неуклюжая? В книжном магазине было несколько человек, я тихо прошла меж стеллажей и вытащила наугад одну. Дело в том, что магазинчик я обнаружила случайно и из чистого любопытства заглянула в него. Открыв выбранную книгу в середине, я прочитала пару строк :
"Все еще дрожа, я поднималась на чердак. Свеча в руках покачивалась и грозилась вывалиться из рук»..
Read more...Collapse )

Прогулка

Прогулка.
...Над одной из пустынных аллей сверкнула молния. Словно змея, она обхватила один из лучей уходящего солнца и распалась в блестящую пыль. Потрясающее зрелище заняло каких-то полсекунды. Read more...Collapse )

Тыквенная ночь

Небо черно, и только на западе, там, где совсем недавно село солнце, отдает в синеву. По горизонту горит тонкая полоска, похожая на растянутый в ухмылке безгубый рот, испачканный красным – такие прорезают выдолбленным тыквам в последний день октября.
Маленький Якоб отворяет скрипучую дверь и выбирается на улицу. Вечер студен, деревья неспокойны, дорога и тротуар усыпаны шепчущей опавшей листвой. Под жестяным колпаком уличного фонаря зудит пойманное в лампу-пузырек электричество, пятно света ползает по листьям – желтым, как воск, багряным, словно содранная коленка , коричневым , точно пятнышки на старческой коже.
Маленькому Якобу не положено быть на улице, но сегодня – празднество, обычные правила не действуют. Домишко, из которого выбрался Якоб, стоит на окраине. Для того, чтобы принять участие в забаве, нужно поспешать к центру городка. Якоб припускает во всю прыть между домами, чьи окна темны и слепы, белесым силуэтом скользит от фонаря к фонарю. Ветер швыряет в него из-за угла ворох листьев – Якоб покачивается от порыва, но не сбивается с бега.
Когда в домах все чаще начинают встречаться горящие теплой желтизной окошки, Якоб умеряет шаг, приглядывается. Первая дверь всегда заставляет его волноваться – не то из смущения перед визитом, не то по причине того, что праздник настал.
Якоб решает сперва войти в позднюю лавку – туда, по крайней мере, не придется стучать.
Звякает колокольчик. Внутри светло и натоплено. За прилавком стоит дородный усатый хозяин в сахарных колпаке и фартуке. На полках – пироги, крендели, булки. Якобу кажется, будто запах ванили щекочет ему нос. Булочник клонится вперед, налегает животом на прилавок, густые светлые усы топорщатся, раздвигаемые улыбкой:
- Ну? У нас гости! Да какие страшненькие!
- Угостите, не то быть беде! – выдыхает Якоб. Собственный голос едва не пугает его.
- Хо-хо-хо! – закатывается булочник, откидываясь. Руки, упертые в бока, делают его вовсе схожим с сахарницей. – Пожалуй, я выбираю угощение.
Он поворачивается к полкам, берет пышную сдобу, протягивает ее Якобу. Якоб неловко подставляет мешок. Булочник с сомнением глядит на торбу, выхватывает сбоку бумажный пакет, помещает булку в него и лишь после этого вкладывает в мешок добычу Якоба. Якоб торопливо прижимает кулаки с зажатой в них тканью к груди, но булочник рокочет:
-Погоди!- Еще один пакет наполняется конфетами, стукливо катящимися из полукруглого совка, и попадает к Якобу в мешок.
- Спасибо!- шепчет Якоб.
- Вот теперь – беги, - разрешает булочник. Колокольчик звякает еще раз.
На улице ветер бросается навстречу – Якоб закрывает от него ладонью булку, обернутую материей – мягкую, теплую, почти живую. Перебежав через дорогу, Якоб наобум устремляется к новой двери и гремит молоточком, болтающимся на петле, по металлической нашлепке. Дверь распахивается, проем заполнен добродушной толстухой, поправляющей прическу. Якоб открывает рот, ветер выдувает у него из зубов:
- Угостите… не то быть беде!
- Ах, ты, маленькое чудовище! – умиляется толстуха, прикладывая пухлые пальцы к подбородкам, наползающим друг на дружку, словно стопка блинчиков. – Проходи же!
Она спиной вдвигается в жилье, давая дорогу Якобу. Якоб шагает через порог.
В комнате, куда он попадает, много желтого цвета. Желтеют обои, чашка и блюдце на столе блестят сусальными ободками, и на руках толстухи – украшения из дутого золота.
- Сейчас я соберу тебе гостинцев! – чмокает толстуха. Похоже, она сама лакомка: рядом с чайной парой стоят тарелка с печеньем, варенье в двух фужерных вазочках и полная кофетница. Героически расставшись со сладким выкупом, толстуха выпускает Якоба на улицу.
Очередная дверь снабжена звонком. Якоб придавливает кнопку. Ему открывает лощеный господин с тонкими усиками, во фраке, в белом жилете, при галстуке. Откуда-то изнутри доносится музыка – играет фортепьяно.
-Угостите, не то быть беде!
- Кто там?- слышится приглушенный расстоянием женский голос.
-Пустяки, дорогая, это просто монстр! – небрежно откликается господин, повернувшись вполоборота в сторону холла. Черные фалды фрака блестят и кажутся жесткими, будто накрахмаленными. Сунув пальцы в жилетный карман, господин извлекает монетку и подбрасывает ее так, чтобы Якоб смог поймать:
- Купи себе угощение по вкусу, мальчик.- Дверь захлопывается.
Якоб продолжает поход. Ветер подталкивает его: скорее, скорее, времени остается все меньше, празднество имеет свои сроки! Деревья хрустят ревматическими сучьями, листья мечутся в ногах веселой толпой, фонари раскачиваются, качаются и подвязанные кое-где выдолбленные головы-тыквы с горящими красно-рыжими глазами и пастями.
Якоб стучится во все двери подряд. Сухая старуха с ласковыми морщинками у глаз, прервав ненадолго свое вязание, подносит ему яблоко – ее черный кот недоверчиво следит за Якобом. Супружеская пара средних лет задаривает конфетами – жена отчего-то смахивает слезинку, муж дымит трубкой. Одинокая женщина в длинной юбке и высоких ботинках – на унылом носу очки в железной оправе, волосы собраны в кренделек на темени – достает из скрипичного футляра коробочку и наделяет Якоба слипшимися мятными пастилками. Мешок Якоба полон.
- Всё, - вздыхает ветер. Желтые окна гаснут одно за другим. Якобу пора в обратный путь.
Он спешит назад той же дорогой. Перед лавкой, которую он посетил первой, сахарный булочник вешает ставни. Заметив Якоба, булочник приветливо машет рукой.
Якоб сворачивает в переулок, а булочник возвращается восвояси, запирает дверь на замок и щеколду, задумчиво смотрит на полку, где среди рядов сдобы виднеется единственная щербина – здесь лежала подаренная булка. Булочник дергает стальную заслонку – в открывшемся перед ним в стене печном устье гудит пламя. Вздохнув, булочник принимается бросать сдобу в огонь – языки вьются, облизывают подачки. Папье-маше чернеет, плавится раскрашенный воск, конфеты взрываются бертолетовыми роями. Из устья пышет жар, лицо булочника лопается, словно передержанный пирожок, в разрыве зеленеет лоснящаяся кожа. Лапа нашаривает выключатель, свет в лавке гаснет. В отблесках пламени порывисто движущаяся фигура продолжает разбирать декорации – празднество заканчивается.
Спешащий Якоб не видит этого. Не видит он и того, как толстуха в желтой комнате избавляется от парика, подносит пухлые пальцы к макушке и начинает стягивать с себя обличье, будто кожуру с сардельки – показывается голая бледная голова с блеклыми глазками, раздутая еще сильнее; это напоминает освобождение гусеницы, невесть зачем вздумавшей покинуть кокон. На сырой физиономии – три бородавки; та, что на носу, шевелит волосками, отрывается от кожи – паучок с тельцем-гнойничком осторожно перебирается на оттопыренную губу и там замирает. Тухнет лампа.
В доме поблизости лощеный господин ложится на пол, топорща хитиновые фалды, трескуче ползет, огибая мебель. Фортепьяно, сбившись, повторяет в темноте раз за разом обрывок одной и той же музыкальной фразы. Якоб торопится. Срывает на ходу чью-то тыкву – внутри еще теплится свечной огарок. Уличные фонари блекнут, растворяются во мраке.
Старуха оставляет вязание, втыкает спицу в кота. Скупыми шажками подходит к подвальной дверце, спускается по ступеням, исчезает. Вскоре снизу раздается чей-то короткий истошный вопль, захлебывается, обрывается.
Ее соседи, супружеская чета средних лет, сидят без света, забившись по разным углам дома. Не видя один другого, одновременно встают и начинают пробираться навстречу друг другу – в руке мужа полоска бритвы, у жены в кулаке – кочерга. Погасшая трубка валяется в углу. Где-то неподалеку женщина с унылым носом ладит из тонкой скрипичной струны петлю.
Желтые окна гаснут, гаснут, гаснут. Когда Якоб добирается до окраины, городок черен, как сама ночь.
Скрипит дверь. Отбросив ненужную уже тыкву, Якоб со свечным огарком в одной руке и мешком в другой поднимается и тихонько входит в комнатушку. Садится, медлит, оттягивая удовольствие, но особо мешкать уже нельзя – Якоб развязывает мешок и начинает рассматривать свои сокровища. Пестрые фантики скребутся друг о дружку, как потревоженные насекомые; шоколад, карамель, леденцы, нуга завораживают, манят, соблазняют. Якоб знает, что может взять всего одну конфету. Долго выбирает, перекладывая, тасуя сласти. Наконец, он останавливается на большом шарике-леденце, в чьей матовой толще виднеются невесть как вплавленные туда звездочки. Якоб вылущивает шарик из прозрачной хрусткой обертки и осторожно отправляет его в рот.
С конфетой за щекой счастливый Якоб выходит из комнаты и спускается по лестнице. Ему пора ложиться. На последней ступеньке свечной огонек гаснет, захлебнувшись в расплавленном воске, но Якобу уже не нужен свет. В углу подвала Якоб забирается в свой пыльный ящик и привычно устраивается в тесноте старых досок. Он закрывает глаза. На губах его, не видимых здесь никому, кроме пауков, которые вскоре заплетут ему лицо рыхлым войлоком, лежит слабая улыбка – Якоб сможет подняться вновь лишь через год, в ноябрьский канун, но сладкая конфета, покоящаяся в маленьком сухом рту, будет напоминать ему все это время о последнем празднике.

Занавес

Наш мир - это театральный занавес, за которым скрыты величайшие тайны.

Райнер Мария Рильке.
 


        Ночь была ужасной. Накачанная алкоголем голова болела адски, не позволяя ни заснуть окончательно, ни проснуться и попытаться доковылять до кухни, где, как он помнил, оставались таблетки парацетамола. Она сковала пьяное тело тяжелыми невидимыми цепями, придавливала к пружинистой кровати густой непроницаемой темнотой, царившей в комнате. Вдобавок ко всему, в воспалённом мозгу крутилась назойливая и откровенно тупая мысль, что Василий не запряг коня. Какого коня и зачем его запрягать, алкоголик не знал, и яростно, вцепившись зубами в тон ое грязное одеяло, рычал на кого-то, призывая оставить в покое.

        Бред отступил, когда сквозь замызганные стёкла окон в комнату ворвался солнечный свет. Голова так же успокоилась, чего нельзя было сказать об общем состоянии. И ещё проклятые мухи... Сегодня они жужжали особенно зверски, словно сколотив свой собственный хор. И, кажется, намеренно летали прямо над его головой, не опасаясь запаха перегара.

     - Убью, суки... - прохрипел он пересохшей глоткой, с трудом поднимая опухшие веки обомлел, мгновенно покрывшись холодным потом.
Зависнув над грудью, обдавая лицо тугими потоками воздуха, огромными фасеточными глазами на него смотрело нечто...Нечто, похожее на огромную, с кошку, муху. На покрытой отвратительной щетиной чёрной шкуре кишели какие-то мелкие твари, сбегали по длинным корявым лапам прямо на одеяло, приближались к лицу. А чудовище всё смотрело и смотрело, беззвучно шевеля ртом, подозрительно похожим на человеческий, разнося вокруг себя невыносимый смрад. Невыразимое отвращение заставило страх отступить. Истошно вереща, алкоголик набросил одеяло на существо, сбив того на пол, и сломя голову выбежал из комнаты. Гудение крыльев постепенно затихло, приглушённое тканью. Оглядываясь назад, Василий добежал до кухни и рванул с немытого стола широкий кухонный нож. Оружие придало уверенности. Заглянув в коридор и никого в нём не обнаружив, мужчина направился к спальне, поминутно озираясь. Держа нож перед собой, он переступил порог. И застыл, растерявшись. Кровать была аккуратно заправлена, а огромной мухи не было и в помине. На всякий случай осмотрел все тёмные углы, заглянул за телевизор, за которым могла спрятаться та дрянь. Ничего.  Почесав затылок, он сел на табурет, стоявший у кровати. Страх окончательно прошёл, уступив место похмелью. Поднявшись, он снова поплёлся на кухню, надеясь найти там хоть немного водки. Водки не было. Откупорив трёхлитровую банку с солёными огурцами, он поднёс широкое горло к губам, но тут услышал тонкие писклявые голоса, доносившиеся из её глубин. Опустив глаза, Василий заметил странное шевеление в тёмно-зелёной массе.

    - Иди сюда, иди к нам! - Доносилось до ушей. 
 


Белёсые корешки хрена и выраставшие прямо из огурцов зелёные с шипами отростки потянулись к его горлу, обвились вокруг него и мягко, но настойчиво притянули его к банке.

     - Выпей, не бойся! - Из страшного копошащегося месива на него смотрели множество глаз, смотрели ласково, сверкая ослепительной синевой сквозь толщу рассола. 

         Но за мнимой добротой их взглядов Василий разглядел ненависть, сверхъестественную, обжигающую ненависть ко всему живому на Земле, к человеческому роду, много веков назад занявшим то пространство, которое по праву должно было принадлежать ИМ. Тем, кто был древнее и могущественнее смертных, заточённым в мир духов, копившим в нём злобу и желание отомстить. О нём знали лишь кошки и такие , как он, под влиянием зелий открывающие двери в этот жуткий мир. И древний ужас никогда не упускал шанса отомстить хотя бы одному смертному, себе на беду дерзнувшему переступить черту...

           Банка выскользнула из вспотевших ладоней, и глазевшая из неё гадость, яростно вереща, оказалась на полу, смешавшись с битым стеклом. Дрожащими руками он схватил нож и освободил свою шею от липких отростков, кое-где оставивших на ней кровоточащие следы. Потом осмелился взглянуть вниз. В луже рассола, вперемежку со сверкающими осколками плавали солёные огурцы, листья смородины и корешки хрена. Наваждение исчезло.

Утирая стекавшую на грудь кровь, Василий боязливо обошёл месиво на полу и выскочил в коридор.           Бросился к выходу из квартиры и замер. Двери не было! На её месте от пола до потолка возвышалась ровная кирпичная стена, заклеенная обоями. Всколыхнувшаяся была надежда о спасении в один миг затухла под напором панического страха. Из глаз хлынули слёзы отчаяния.

      - Отпустите... не хочу! - Закричал он, но дверь всё не появлялась. - Пустите!!

Кулаки впивались в стену, сбивая костяшки в кровь. Минут через пять алкоголик выбился из сил, но успехов не достиг.

       Однако, выпустив пар, он немного успокоился. Потирая отбитые руки, он повернулся и пошёл к окну. Проходя мимо отрывного календаря, краем глаза заметил на нём какое то тёмное пятно. Скосил глаза. Ужасаться не осталось сил. Жестяной козырёк оседлало маленькое пушистое существо; методично, не глядя, оно отрывало обезьяньими лапками отпечатанные листы и запихивало их в усеянный мелкими клыками рот. Его можно было принять за обезьяну, если бы не глаза. Человеческие, разумные глаза на звериной морде. Они смотрели в самую душу, и от этого взгляда некуда было деться. Страх напал с новой силой, холодный липкий пот залил спину, и Василия затрясло в неудержимой лихорадке. В квартире стояла тишина, и она показалась ему воистину мёртвой. А тварь всё смотрела, молча продолжая странную трапезу. И от ощущения того, что она вот-вот может заговорить, становилось ещё страшнее.

Лист на календаре показывал 27 июня. В мозгу, затуманенном ужасом, всплыла неожиданная мысль - во время запоя алкоголик вряд ли удосуживался отсчитывать на нём дни. Теперь, похоже, за него это делало чудовище. Получается, что пил он с начала весны, глупо променяв красоту расцветающей природы на бутылку и стакан в провонявшей кислятиной душной хрущёвке. Как жаль, что всю глупость такой жизни он понял лишь теперь. Когда выбраться из этого Ада стало казаться несбыточной мечтой.

     Молчание становилось тягостным. Раскрыв пересохший рот, он спросил дребезжащим голосом:

- Что смотришь, мурло?!

Протяжный звук рвущейся бумаги, чавканье. Голос раздался в голове.

      - Запрягай коня, Василий. Пора в путь". И тут со стороны окна раздался оглушительный лошадиный ржач. Гипнотизирующий взгляд маленькой твари неожиданно ослабел, и несчастный повернул голову в ту сторону.

  Он хорошо помнил, что его жильё находилось на четвёртом этаже. Но сейчас этот факт странно забылся. Сразу за стеклом широкая-широкая дорога, вымощенная, как на средневековых картинках, каменной плиткой. Она уходила далеко, туда, где на горизонте голые острые скалы плавились от близкого жара пылающего чёрно-кровавым пламенем неба. Поперёк дороги, выбивая пыль широченными копытами, стоял поджарый чёрный рысак. Рядом, на огромном гвозде, торчащем из кирпичной стены, висело расшитое чёрным седло.

В квартире резко потемнело, отблески страшного небосвода очертили мутные тени. Мужчина сделал шаг назад.

     - Нет...

Конь посмотрел на него в упор и заржал. От этого звука, теперь похожего скорее не истерический, издевающийся смех, кровь застыла в жилах. Глаза страшного зверя позеленели и полезли из орбит, становясь змеями. Легко пробив окно, они проникли в жилище, на ходу разветвляясь и приобретая всё новые и новые головы. Объятый ужасом, Василий отступал, сколько мог, но упёрся в проклятую стену, выросшую на месте двери. Извивающиеся, жирно поблёскивающие тела заполнили собой весь коридор. 

Не убежать.

       Василий занёс правую руку, в которой сжимал нож. Полоснул по ближайшей змее. Та неожиданно легко рассыпалась в прах, как только широкое лезвие коснулось мелкой чешуи. Это вселило некоторую уверенность. Сражаться, правда, пришлось недолго, сил махать оружием становилось всё меньше, и вскоре змеи опутали тело, свалили на линолеум.

     В местное отделение милиции позвонили встревоженные люди, услышавшие из соседней квартиры, принадлежащей дворнику Василию Дерябину, невнятные крики и шум борьбы.           Приехавшим на вызов троим ментам пришлось ломать хлипкую деревянную дверь, потому как шум по ту сторону продолжал раздаваться, а открывать им никто не спешил. Попав в квартиру, они остолбенели от следующей картины: неопрятного вида мужчина, вероятно, тот самый дворник, корчился на полу в непонятной агонии, хлопая широко раскрытыми глазами, с плотно прижатыми к туловищу конечностями, на которых красовались странные следы - словно от невидимых ремней, заключивших его в смертоносные объятия. Те же самые отметины мелькали на шее и лице, и от того, как хрипел несчастный, было ясно - он вот-вот задохнётся, не имея возможности вдохнуть спасительного воздуха.

     Наваждение спало через пару секунд, когда отошедшие от шока милиционеры бросились на помощь Василию. 

Видения не прекращались и в больнице. Привязанный к кровати, несчастный орал благим матом на медицинский персонал, требуя освободить его, бешено вращал головой, провожая взглядом немыслимых и жутких существ, которые вились вокруг него, не желая оставить в покое. У наслушавшихся его бреда людей волосы вставали дыбом, и они невольно пытались уловить в пропитанном запахами лекарств воздухе немыслимые очертания тревоживших алкоголика демонов. Врачи поставили диагноз - алкогольный делирий. Белая горячка.

    Через три недели больного выписали, и его уже никто никогда не видел пьяным.